Грозовой фронт захватывает дорогу мгновенно: небо гаснет, аэрозольная взвесь набухает водой, стеклоочистителям уже не хватает темпа. Когда я слышу по акселерометру покрышек, что сцепление упало на треть, усиливаю концентрацию и подтверждаю ближайшую точку укрытия по навигатору.
Перед началом шторма
При первых сполохах света на горизонте снижаю скорость до пороговой величины, где поток шин ещё разрезает плёнку воды. Строю мысленный маршрут: бензоколонка с высоким навесом, подземная парковка, эстакада с бетонной полкой. Карты удерживаю на экране приборной панели, чтобы рукой не тянуться к смартфону. Перепроверяю давление: в шинах 2,3 бара — избыточный запас жёсткости против аквапланирования, в тормозной магистрали 5,2 бар — чтобы педаль оставалась краткой даже при охлаждении барабанов струёй воздуха.
Электрооборудование привожу в штормовой режим: ближний свет, противотуманные фары, обогрев стекла. Автоматический круиз отключаю, чтобы электроника не пыталась держать прежний темп и не спровоцировала юз.
Во время града
Глыбы льда сыплются под углом сорок пять, звук барабана превращает крышу в мембрану. Прячусь под путепроводом, оставляя ходовые огни. Выстраиваю машину так, чтобы ветровой поток бил в нос: лобовое стекло усилено плёнкой триплекс, а боковые двери при такой ориентации получают минимальный импульс. Дистанцию до впереди стоящего автомобиля держу метр на каждые десять километров в час, чтобы ледяные осколки не рикошетили от задней панели коллеги.
Шкваловый ветер нарастает рывками, тяготя к флаговой амплитуде. Я сохраняю запущенным двигатель, вентилятор обдува направлен на лобовое: тёплый поток высушивает конденсат быстрее, чем он собирается. Крыша стучит, но стекла целы. Создаётся ощущение нахождения внутри литавры, однако обшивка виброизолирует важные микрозвуки — слышу шипение воды под днищем, значит уровень ещё не поднялся выше порогов.
Когда пора выйти
Выхожу из салона только при остановке осадков крупнее горошины. Предварительно глушу мотор: генератор не любит внезапных обрывания ремня от ледяного снаряда. Дверь открываю с подветренной стороны, удерживаю ногой, корпус наклоняю под углом сорок, чтобы кинетический обстрел шёл по касательной. Перчатки из армирующей ткани спасают кожу от осколков.
Перемещение вокруг машины делаю по часовой стрелке — так удобнее держать обзором правое плечо, где тёмная туча ещё подбрасывает одиночные льдины. Сначала оцениваю лобовое: паутинка радиального типа сигнализирует об угрозе распространения трещины, но стекло остаётся в рамке. Кузов проверяю на вмятины методом скользящего луча: фонарь под низким углом выдаёт торцевые блики.
Если воздух ещё насыщен электронами и молнии продолжают рвать горизонт, возвращаюсь внутрь. Кузов образует эффект Фарадея: заряд, стекая по металлу, уходит в землю через резиновые шины с проводящим кордом. На разных моделях сопротивление корда достигает трёхсот килоом, этого хватает, чтобы ток стекол без дуги.
При фульгурации, то есть прямом ударе, в салоне слышен сухой хлопок, похожий на разряд конденсатора. Электроника перезагружается, а нити подогрева сидений часто перегорают. Двигатель обслужен экранированными жгутами, поэтому инцидент ограничивается перезапуском блока управления.
Когда облака растворяются, включаю аварийку и медленно выезжаю из укрытия. Тормоза просушиваю короткими нажатиями до появления равномерного звука колодок. Шины очищаю центробежным способом — двухсотметровая дистанция на прямой выводит воду через канавки. После остановки ещё раз осматриваю кузов, фиксирую координаты повреждений в бортовом журнале.
Лишь после полной диагностической петли снимаю штормовой режим: возвращаю обычную яркость приборов, запускаю климат-контроль, включаю навигацию. Память дороги хранит свежий урок: стихия уважает расчёт.
